Человек с чумой гулял по Москве 3 дня — город спасла одна фраза врача

В декабре 1939 года в парикмахерской гостиницы «Националь» брили командировочного из Саратова. Это был Абрам Берлин, заместитель директора института «Микроб», где работали с живыми культурами чумы. Утром он побрился, днём сделал доклад на коллегии Наркомздрава. К вечеру его уже везли в больницу с диагнозом «пневмония». Болезнь оказалась лёгочной чумой — формой, которая без лечения убивает за два-три дня. Но эпидемии тогда не случилось. Рассказываем, как один внимательный врач и аппарат НКВД за несколько суток оборвали цепочку в центре Москвы — и почему город об этом не прочитал ни тогда, ни много лет спустя.

Саратовский микробиолог

Абрам Львович Берлин с 1937 года был заместителем директора по науке Государственного института микробиологии и эпидемиологии Юго-Востока СССР в Саратове — сегодня это НИИ «Микроб» — и заведовал лабораторией противочумной вакцины. Институт занимался самой опасной инфекцией в стране. В лабораториях хранили живые культуры чумы, а из Поволжья и Казахстана регулярно привозили материал из природных очагов болезни.

Берлин не был новичком в этом деле. В конце 1930 года Наркомздрав послал его в Монголию в составе медико-санитарной экспедиции. Там он стал директором Санитарно-бактериологического института в Улан-Баторе: работал до весны 1933-го, потом снова, до конца 1936-го. Правительство МНР наградило его орденом Трудового Красного Знамени.

Осенью 1939 года институт дошёл до опыта на людях. Берлин, Виктор Туманский и Евгения Коробкова ввели себе ослабленный штамм EV — живую вакцину от чумы, не отдельный препарат против лёгочной формы. По 250 миллионов микробов. Осложнений не было. Туманский и Коробкова позже, в 1952 году, получили за эту вакцину Сталинскую премию.

Как именно Берлин заразился вирулентной культурой, точно не установлено. Самая вероятная версия — нарушение режима при работе с чумными животными уже после опыта с EV: чума требует комбинезона, дезинфекции и многодневной изоляции с ежедневным измерением температуры. Инкубационный период лёгочной формы короткий, от одного до трёх дней, а первые часы болезнь маскируется под простуду: температура, разбитость, кашель. С таким недомоганием Берлин и выехал в Москву — на доклад для коллегии Наркомздрава СССР.

Три дня в центре Москвы

Берлин поселился в «Национале», напротив Кремля. Утром побрился в гостиничной парикмахерской. Затем выступил на коллегии — перед наркомом и ещё примерно десятком человек, руководством ведомства и эпидемиологами. Пообщался с коллегами. И почувствовал себя плохо.

Когда стало совсем плохо, в номер вызвали терапевта Михаила Россельса. Он поставил диагноз «крупозная пневмония» и направил больного в Новоекатерининскую больницу на Страстном бульваре, у Петровских ворот — одну из старейших в городе.

Без лечения она убивает почти всех заболевших за два-три дня. Антибиотиков, которые потом справились с чумой, в 1939 году ещё не было: пенициллин дойдёт до клиники в 1941-м, стрептомицин — в середине 1940-х. Сульфаниламиды уже существовали, но на развёрнутую лёгочную форму почти не действовали.

Врач, который запер дверь

В Новоекатерининской больнице дежурил Симон Зеликович Горелик — ассистент кафедры терапии Первого мединститута, 54 лет. До революции он учился медицине в Париже, в Сорбонне, и закончил образование в Женеве. Опытного врача из «бывших» держали на рядовой должности: происхождение не располагало к карьере в советской клинике.

Горелик осмотрел больного. Обратил внимание на характер кашля, на состояние лёгких, на скорость ухудшения. Узнал, откуда приехал пациент и чем занимается — что работает с чумными животными. И поставил диагноз: лёгочная чума. Решение было клиническим, без лабораторного подтверждения — по картине и анамнезу. Оно оказалось верным.

Дальше Горелик сделал то, что сегодня в учебниках по эпидемиологии приводят как образец поведения врача при особо опасной инфекции. Он не вышел из палаты. Запер дверь, сообщил коллегам и начальству о подозрении на чуму и потребовал карантин. Сам остался с Берлиным: контакт уже случился, а выход в коридор грозил заразить персонал.

Берлин умер 10 или 11 декабря 1939 года — источники расходятся на сутки. Горелик заразился и умер вслед за ним. Третьей жертвой, по основной версии, стал парикмахер «Националя»: имя его не сохранилось. В части воспоминаний называют ещё медсестру больницы, а верхние оценки доходят до десяти человек. Сходятся источники в другом: цепочка не ушла в город.

Операция НКВД

То, что произошло после сообщения Горелика, историки медицины называют редким случаем, когда карательный аппарат сработал на спасение. К делу подключили НКВД. За несколько дней установили, с кем Берлин мог контактировать: проводников и пассажиров поезда Саратов — Москва, постояльцев и персонал «Националя», сотрудников Наркомздрава во главе с наркомом Георгием Митерёвым, врачей и санитаров Новоекатерининской больницы.

Людей забирали с работы и из дома — без объяснений — и свозили в инфекционную больницу на Соколиной Горе. Там для них организовали изоляцию. Почему их забрали, не сказали. Забирали сотрудники НКВД, поэтому вывоз прочитали как очередной арест: шёл 1939 год, и такая машина уже была привычной. Что это карантин, а не репрессии, многие поняли только потом — когда их отпустили и велели молчать.

В карантине оказались, по разным оценкам, несколько десятков человек, включая руководителей Наркомздрава, сидевших в тот день на коллегии. Никому не сказали, в чём дело. Люди провели в изоляции положенный срок, симптомов у них не развилось, и их отпустили — предупредив о молчании. Многие узнали, что сидели именно в чумном карантине, только спустя десятилетия, из публикаций.

Больницу на Страстном оцепили и продезинфицировали, персонал оставили под наблюдением, «Националь» обработали. Параллельно контактных уже держали на Соколиной Горе. Всё это заняло считаные дни и прошло без объявления: ни карантина в газетах, ни сводки, ни имени Берлина. Ни одна газета не напечатала ни строки. Для города декабрь 1939-го так и остался обычным декабрём.

Почему эпидемии не случилось

Позже этот случай разбирали в основном по воспоминаниям, не по открытому эпидемиологическому отчёту. Первое и главное, в чём сходятся пересказы, — диагноз Горелика. Если бы Берлина ещё сутки-двое лечили от пневмонии, он остался бы в общей палате, рядом работали бы сёстры, а соседи кашляли через проход. Цепочка могла пойти дальше.

Второе — узкое окно, в котором Берлин ещё ходил по городу. Лёгочная чума заразна прежде всего на развёрнутой стадии, когда больной кашляет интенсивно. Утром парикмахерская и дневной доклад уже состоялись. Насколько сильно он выделял возбудителя в эти часы, по документам не восстановить. Это везение, а не чья-то заслуга.

И третье — скорость карантина. В стране, где решение обычно шло через согласования, здесь всё произошло за несколько дней, без обсуждения, по вертикали власти.

Полвека молчания

О случае не писали ни тогда, ни после войны. Берлина и Горелика кремировали в Донском крематории, без публичного упоминания причины смерти: просмоленный гроб Берлина привезли туда в начале января 1940 года. Некролог в саратовском «Вестнике микробиологии, эпидемиологии и паразитологии» (1941) занимает почти три страницы и обходит московскую чуму. На Новоекатерининской больнице долго не было никакого знака о декабре 1939 года.

Устная память при этом не исчезла. Людмила Улицкая узнала историю от дочери патологоанатома Якова Рапопорта, который вскрывал тела, и по её словам написала сценарий «Чума» в 1978 году — для курсов драматурга Валерия Фрида. Напечатать его смогли только в 2020-м. Мемуары Натальи Рапопорт вышли в 1998 году. Газеты молчали. Врачебный круг — нет.

Сегодня этот случай разбирают в курсах эпидемиологии как пример того, что значит один верный диагноз, поставленный вовремя. Горелика вспоминают реже, чем он заслуживает: врач, который понял, что перед ним чума, и закрыл дверь с той стороны, где остался сам. Москва в декабре 1939 года ни о чём не прочитала. Когда цепочку обрывают в первые сутки, снаружи это выглядит так, будто ничего не было.

Двадцать лет спустя столицу так же закрывали от другой завезённой инфекции — уже чёрной оспы, и тоже без газетной паники. Вы можете подробнее прочитать, как за месяц предотвратили эпидемию черной оспы в Москве в 1960 году.

Как думаете, сработал бы такой карантин сегодня — в эпоху соцсетей и смартфонов?

Смотрите также:
Как за месяц предотвратили эпидемию черной оспы в Москве в 1960 году,
Как в СССР побеждали смертоносные эпидемии,
Чума не ушла — она просто ждёт: карта болезни внутри России,
Как появился костюм чумного доктора и почему он так странно выглядит