Садизм до де Сада: жестокость, власть и удовольствие в истории человечества

2 июня 1740 года в Париже родился человек, чьим именем спустя почти полтора века назовут одно из самых тёмных явлений человеческой психики. Но феномен, который психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг в 1886 году окрестит «садизмом», существовал задолго до маркиза де Сада. И задолго до того, как кто-то решил дать ему точное название. На протяжении тысячелетий люди находили странное, пугающее удовольствие в созерцании чужого страдания. Де Сад не был творцом этого зла. Он стал зеркалом, в котором отразилась вековая история нашей цивилизации.

Как слово появилось позже самого явления

В 1886 году австрийский психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг опубликовал монументальный труд «Psychopathia Sexualis» («Половая психопатия»). Книга была составлена как справочник для врачей и судей. Она выдержала двенадцать изданий ещё при жизни автора и стала первым в истории систематическим описанием сексуальных девиаций.

На страницах этой книги Крафт-Эбинг впервые ввёл в научный оборот термины «садизм» и «мазохизм». Первый получил имя в честь маркиза Донасьена Альфонса Франсуа де Сада, второй — в честь писателя Леопольда фон Захера-Мазоха.

При этом австрийский учёный не совершил открытия. Он выполнил классическую работу систематизатора. Крафт-Эбинг взял явление, которое веками сопровождало человечество, и наклеил на него аккуратный научный ярлык. Желание причинять боль и испытывать от этого упоение существовало в самые разные эпохи. Менялись лишь его легитимные социальные маски.

Рим: жестокость как государственный досуг

Если и существовала в истории цивилизация, возведшая созерцание чужой гибели в абсолют, то это Римская империя. Знаменитые гладиаторские бои изначально зародились как погребальный ритуал этрусков. Считалось, что пролитая кровь умиротворяет души усопших предков. В 264 году до н. э. первые задокументированные гладиаторские бои прошли в Риме на похоронах знатного гражданина — три пары рабов сразились у погребального костра.

Но очень быстро ритуал перерос рамки культа. Он превратился в грандиозный государственный аттракцион. К середине II века до н. э. игры стали самостоятельным зрелищем, никак не связанным с похоронами. Зрители дружно уходили с театральных представлений, лишь заслышав, что неподалёку начинаются бои.

Особое место в этой индустрии развлечений занимала «дамнацио ад бестиас» (лат. damnatio ad bestias) — казнь через растерзание дикими зверями. На арене Колизея и других амфитеатров это зрелище превращалось в детально срежиссированный спектакль. Казни проводили в полдень, заполняя паузу между утренней охотой на животных и вечерними боями профессиональных гладиаторов. Специально обученные служители — бестиарии — управляли хищниками и направляли их к жертвам. Публика требовала продления зрелища.

Рим: что думали об этом умные люди

Римские интеллектуалы остро чувствовали аддиктивную природу этих развлечений. Философ Сенека в своих «Нравственных письмах к Луцилию» с ужасом описывал полуденные казни. Он признавался: «побывав в обществе, возвращаюсь жёстче и бесчеловечнее». Зрители уходили с арены не отдохнувшими, а отравленными.

Августин в «Исповеди» описал судьбу своего друга Алипия. Тот поначалу сопротивлялся: когда друзья привели его на арену насильно, он зажмурился. Но в какой-то момент открыл глаза — и пропал. Увиденное втянуло его мгновенно. «Он был поражён зрелищем, опьянён жаждой крови», — писал Августин. Алипий стал завсегдатаем игр.

История Алипия показательна. Умный, нравственный человек — и не устоял. Механизм работал безотказно. Арена затягивала не потому, что зрители были плохими людьми. А потому, что зрелище чужой боли и беспомощности воздействовало на что-то очень глубокое в человеческой психике.

Средние века: боль во имя веры

С падением Рима тяга к зрелищному насилию никуда не исчезла. Спустя столетия она сменила декорации и нашла сакральное оправдание. В Средние века инквизиция превратила пытку в безупречный теологический инструмент. Средневековое богословие оправдывало истязания: земное страдание очищало греховную душу. Боль была надёжным проводником к истине.

«Страппадо» — подвешивание со связанными за спиной руками, нередко с грузами на ногах. «Испанский сапог» — металлическая конструкция, медленно дробившая кости голени. Дыба. Эти устройства проектировались и совершенствовались поколениями мастеров. За каждым стояла холодная логика: причинить максимум мучений, не убив жертву раньше времени — до получения признания. Заметим: испанская инквизиция официально допускала лишь «бескровные» пытки — дыбу, воду и огонь. Но гражданские суды по всей Европе применяли весь арсенал без ограничений.

Публичные казни — сожжения на кострах, четвертования, колесования — собирали огромные толпы. Люди приходили с семьями и детьми, словно на ярмарку. Историки права сходятся в одном: когда причинение боли было санкционировано церковью и государством, граница между «исполнением долга» палача и его личным удовольствием от абсолютной власти над телом жертвы стиралась очень быстро.

Власть и беспомощность: общий знаменатель

Многие мыслители пытались осмыслить природу этого феномена вне медицинских рамок. Эрих Фромм в книге «Анатомия человеческой деструктивности» (1973) сформулировал точно: «сердцевину садизма составляет страсть, или жажда власти, абсолютной и неограниченной власти над живым существом, будь то животное, ребёнок, мужчина или женщина». Не сила палача. Не его храбрость. Именно полная беспомощность жертвы — главное условие получаемого удовольствия.

На протяжении истории объектами такого воздействия становились самые уязвимые: военнопленные, рабы, осуждённые, крепостные крестьяне, животные. Общий знаменатель — невозможность сопротивляться. В этом смысле садизм — не патология одиночек. Это структурная возможность, которую создаёт любое общество с жёсткой иерархией и узаконенным насилием.

Стоит убрать социальные запреты — и скрытая тяга к доминированию через чужую боль выходит наружу. Это показал XX век с его войнами и тоталитарными режимами: когда насилие становилось нормой и получало государственную санкцию, садистское поведение расцветало на глазах у всех.

Де Сад: человек, который это назвал

Маркиз де Сад не создал новых форм жестокости. Его личные прегрешения — флагелляция, скандальные оргии в замке Лакост — выглядят мелко на фоне того, что происходило в застенках Бастилии или на парижских эшафотах его времени. Де Сад сделал другое: он перенёс социальную практику в плоскость текста.

Его произведения шокировали современников не только описанием мучений. Поражала предельная, хирургическая честность. Де Сад отказался от привычных лицемерных масок: «справедливого суда», «спасения души», «государственной необходимости». Он прямо заявил: причинение страданий приносит человеку чистейшую радость власти. Сказать это вслух в конце XVIII века — значит преступить черту куда более серьёзную, чем любой телесный проступок.

Истинное преступление маркиза перед своей эпохой состояло не в жестоких фантазиях. Он сорвал с общества покров благопристойности и назвал вещи своими именами. Именно за это его держали в заключении суммарно около тридцати лет — сначала в Бастилии, затем в Шарантоне. Публичные казни были куда страшнее его текстов. Но казни молчали, а он — говорил.

Слово «садизм» появилось в 1886 году. Само же явление старо как мир. И вопрос, который маркиз де Сад поставил перед человечеством, до сих пор остаётся без ответа: что именно делает нас по-настоящему цивилизованными людьми? На протяжении всей истории утончённая культура и варварское удовольствие от чужого страдания шли рука об руку. Как вы считаете — это тёмный пережиток эволюции, который можно преодолеть? Или неотъемлемая часть человеческой природы, которую общество лишь временно обуздывает?

Смотрите также — Педофилия, гаремы, пытки и казни: Дикие развлечения помещиков крепостной России