Пишущая машинка, чемодан и финские носки: вещи Довлатова как портрет эпохи

В 1978 году Сергей Довлатов уложил в фанерный чемодан всё нажитое за 36 лет: двубортный костюм, зимнюю шапку из фальшивого котика, три пары финских носков. И уехал на Запад. 3 сентября ему исполнилось бы 85 лет — писателю, которого СССР не признал, а Нью-Йорк сделал знаменитым. Смотрим на его жизнь через предметы, которые он описал сам.

Корректорский карандаш: семья, где все работали со словом

Довлатов появился на свет 3 сентября 1941 года в Уфе — не потому что его родители там жили, а потому что война. Отец, театральный режиссёр Донат Мечик, и мать, корректор Нора Довлатова, были эвакуированы из Ленинграда в июле того же года. Семья вернулась домой в 1944 году — Сергею было три года.

Дома всегда пахло типографией. Отец занимался текстами для театра, мать правила чужие рукописи. В 1958 году, готовясь к поступлению в Ленинградский университет, Довлатов несколько месяцев проработал в типографии им. Володарского — той самой, где печаталась газета Кораблестроительного института «За кадры верфям», с которой он потом свяжет часть своей журналистской жизни. Первые печатные слова, первая краска на руках, первое ощущение, что буквы — это профессия.

В 1959 году он поступил на финское отделение филологического факультета ЛГУ. Через два с половиной года его отчислили — за прогулы и неуспеваемость. Университет он так и не окончил. Зато успел познакомиться с Иосифом Бродским, Евгением Рейном и Анатолием Найманом — людьми, которые станут ориентирами на всю жизнь.

Конвойная шинель: три года в лагерях Коми

Осенью 1962 года Довлатова призвали в армию. Он попал в охрану исправительно-трудовых лагерей на севере Республики Коми — посёлок Чиньяворык, тайга, особый режим. Рост 190 сантиметров делал его идеальным кандидатом для конвойных войск. Там он пробыл до 1965 года.

Бродский потом скажет, что Довлатов вернулся из армии «как Толстой из Крыма — со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде». Эти рассказы о буднях надзирателей и заключённых Довлатов переписывал ещё 20 лет. В 1982 году они вышли под названием «Зона. Записки надзирателя» — в американском издательстве «Эрмитаж» («Hermitage Publishers»). На родине книга тогда не вышла.

Блокнот репортёра: журналистика без права на публикацию

После армии Довлатов поступил на заочное отделение факультета журналистики ЛГУ. Работал в студенческой многотиражке Ленинградского кораблестроительного института «За кадры верфям», потом — в газете «Знамя прогресса» при Ленинградском оптико-механическом объединении. Писал, публиковался, вращался в литературных кругах — его приняли в группу «Горожане», основанную прозаиками Владимиром Марамзиным, Игорем Ефимовым, Борисом Вахтиным и Владимиром Губиным.

Рассказы он писал в стол. Журналы их брать отказывались. В 1973 году эстонское издательство «Ээсти Раамат» набрало его первую книгу «Пять углов» — и уничтожило весь тираж по требованию КГБ. В 1976 году Довлатова исключили из Союза журналистов СССР: самиздат и публикации в эмигрантских журналах «Континент» и «Время и мы» закрыли для него официальную карьеру навсегда.

В 1976–1977 годах он уехал в Пушкинские Горы — работал экскурсоводом в музее-заповеднике «Михайловское». Снимал комнату в деревне Березино. Водил туристов по пушкинским местам и думал о собственных рукописях, которые никто не печатает. Этот период стал основой повести «Заповедник», изданной в 1983 году в Нью-Йорке.

Фанерный чемодан: исход из СССР

24 августа 1978 года Довлатов вместе с матерью Норой Сергеевной вылетел из Ленинграда в Вену — по израильской визе, как большинство евреев, уезжавших тогда на Запад. Его жена Елена и дочь Катя к тому моменту уже перебрались в Америку. В Вене пришлось полгода ждать американскую визу. 26 февраля 1979 года Довлатов прилетел в Нью-Йорк и поселился в районе Форест-Хиллс в Квинсе.

Позже он откроет чемодан. Внутри — двубортный костюм, поплиновая рубашка, вельветовая куртка на искусственном меху, зимняя шапка из фальшивого котика и три пары финских креповых носков.

Из этих вещей в 1986 году вырастет книга «Чемодан» — семь рассказов, каждый из которых назван по предмету одежды.

Редакторский стол: газета, которую любили и не могли оплатить

8 февраля 1980 года вышел первый номер «Нового американца» — еженедельной русскоязычной газеты, которую создала группа эмигрантов из СССР. Довлатов стал главным редактором. Рядом работали критик Пётр Вайль и эссеист Александр Генис — оба впоследствии стали известными авторами. Редакция сначала базировалась на Таймс-сквер, потом переехала.

Тираж газеты доходил до 11 тысяч экземпляров. В 1982 году издание закрылось из-за долгов — кредит, взятый на запуск, вернуть не удалось. Но за два года «Новый американец» успел стать главной трибуной русскоязычной эмиграции третьей волны. Довлатов нашёл здесь именно ту свободу, о которой в Ленинграде мог только догадываться: писать иронично, без страха и без оглядки на редактора с партбилетом.

Журнал на полке: The New Yorker и мировое признание

«The New Yorker» («Нью-Йоркер») — американский еженедельник, основанный в 1925 году, один из самых влиятельных литературных журналов в мире. Попасть на его страницы трудно даже для американских авторов. Для эмигранта, пишущего не по-английски, — почти невозможно.

Довлатов начал публиковаться в «Нью-Йоркере» с 1980 года. Из российских писателей до него там выходили только Набоков — с 1942 года — и Бродский — с 1976-го. Довлатов писал по-русски: его переводили. За годы жизни в Нью-Йорке в «Нью-Йоркере» вышло десять его рассказов. В США и Европе одна за другой выходили книги: «Невидимая книга» (1978), «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» (1983), «Наши» (1983), «Чемодан» (1986). Всего — 12 книг.

24 августа 1990 года Довлатов умер от сердечной недостаточности в Нью-Йорке. На родине его книги к тому времени ещё не выходили — первые советские публикации появились только в 1989 году, в таллинском журнале «Радуга». Полноценные книги пришли в Россию в 1991 году — уже после смерти автора. Похоронен на еврейском кладбище «Маунт-Хеброн» («Mount Hebron») в нью-йоркском районе Квинс.

Довлатов придумал простую и жестокую формулу: чем смешнее написано, тем больнее читать. Он описывал советский абсурд без ненависти и американскую эмиграцию без восторга. В его прозе всегда есть человек — конкретный, со своей глупостью и достоинством. И всегда есть вещь, которая помнит больше, чем её хозяин.

Если бы вы уезжали навсегда — что взяли бы с собой в чемодан?

Смотрите также:
Русская Америка: Брайтон-Бич и его обитатели,
Нью-Йорк 80-х годов, подозрительно напоминающий СССР,
Были ли в СССР бездомные и нищие